Волшебное слово

Жила-была в нашем волшебном лесу сорока-сквернословка. Ух, и сквернословка же она была, я вам скажу… У жителей волшебного леса вяли не только уши, но и панцири. И копыта, конечно, тоже. И вообще все вокруг вяло, будто бы и не сорока это вовсе, а осень или засуха. Ей даже трещать запретили на законодательном уровне. Вернее, разрешили (у нас демократия, в конце концов), но исключительно – после одиннадцати вечера, наряду с рекламой крепкого алкоголя… 

А еще жил в нашем волшебном лесу птица-дятел. И не простой птица-дятел, а с осложнениями. С родовой травмой. То есть, не с родовой, а с детской, хотя про родовую я ничего не знаю, может, и она была тоже.  В общем, травма сводилась к тому, что в детстве птица-дятел прочитал много сказок. А, надо сказать, что в библиотеках нашего волшебного леса никаких сказок нет. Потому что тавтология получится. Так что у нас Шопенгауэр только… Ну вот. Но у птицы-дятла были еврейские родственники на большой земле, и они присылали красивые яркие книжки с иллюстрациями в больших коробках к Рождеству и на Пейсах. Так что маленький птица-дятел перечитал кучу сказок и еще (Господи, спаси нас от родственников) посмотрел мультик про Шрека. И немудрено, что с той поры он носился по бескрайним просторам нашего волшебного леса со сверхзадачей кого-нибудь расколдовать... Характер персонажа понятен? Лягушки так вообще при виде птицы-дятла ныряли и цеплялись лапками за дно, чтобы не всплывать, не дай Бог, подольше. А кто пробовал с дятлами целоваться, так тот их судить не станет.

И вот однажды по космическим законам драматургии сорока и птица-дятел встретились. Вернее, птица-дятел однажды без приглашения спикировал на сорочье гнездо. Ну, сорока вежливо поинтересовалась: «А какого, собственно, «…» ей никто предварительно не позвонил и о визите не договорился?». Птица-дятел от неожиданного слова дернулся, но сказал – что так, мол, и так, мне тут мудрый птица-филин сказал, что ты – вся как есть заколдованная Принцесса, тебя заколдовало могучее Дупло старого дуба, когда ты ему сказала, что все его мудрые советы тебе (тут птица-дятел сильно покраснел) по нефритовому стержню, а оно само (птица-дятел покраснел еще сильнее) пусть идет в потаенный грот.

- Ну, ничего себе! – подумала сорока. – Я, конечно, чувство юмора уважаю, но за такие шуточки птице-филину «…» оторву и съесть заставлю. Под майонезом.

- А ты, - продолжал тем временем птица-дятел, – моя Принцесса, я всегда это знал. Так что я сейчас слетаю за тридевять земель и отыщу Волшебное Слово, которое тебя расколдует. А потом мы будем жить долго и счастливо и никогда не умрем, потому что к тому времени обязательно придумают еще одно специальное волшебное слово от этого дела…

Сказал и полетел. А что вы хотели? Дятел, он дятел и есть.

Ну, сорока сперва даже обрадовалась, что никто по мозгам не долбит, а потом, знаете ли, заскучала. Ну, мало ли? А вдруг?

Долго ли, коротко ли – вернулся из-за тридевяти земель исхудавший птица-дятел. Бледный, но гордый.

- Я, - говорит, - привез тебе Слово Волшебное. Потому что я – настоящий мужчина, если кто еще не понял. Ты садись вот тут, на ветку, я его скажу, и будешь ты прекрасная Принцесса, как была, а то и лучше будешь, потому что настоящих женщин годы только украшают.

Ну, сорока клювом скептически щелкнула, но села. Знаете, когда жених вернулся из дальних странствий, оно как-то не с руки сразу характер показывать. Ну, значит, села она, а птица-дятел полетал вокруг, кивнул одобрительно, сосредоточился, побольше воздуха набрал и выпалил:

- Ануканемедленновернутьвсекакбылопожалуйста!

Сорока зажмурилась. Посидела с минутку, левый глаз открыла, глядит – а птица-дятел задумчиво круги вокруг сосны наматывает и башкой трясет.

- Ладно, - говорит со вздохом птица-дятел, - ну давай еще раз попробуем.

И ка-а-к крикнет: «Ануканемедленновернутьвсекакбылопожалуйста»!

Какое там! Сидит сорока себе сорокой. Ни тебе платья белого, ни стана изящного, ни корона не растет. Пробовали они так до вечера – ни в какую.

- Ничего не выйдет, зря только мотался, - прошептал птица-дятел и немедленно помер – ранимая, перечитавшая сказок душа – от тоски и разочарования.

Ну а сорока, возьми да и брякни над бездыханной тушкой птицы-дятла слово «…». Ну, а кто в такой ситуации не раздосадовался бы? Помер ведь жених-то. Не «ура!» ж кричать, в самом деле?

- «…», - говорит сорока. - Нет, вот объясните мне, ну что за «…» со мной всю жизнь происходит? Только встретился один нормальный «…», а хоть пусть и птица-дятел, так он немедленно свой «…» и отбросил вместе с клювом. Это, в конце концов, Господи, несправедливо. «…»,«…»,«…». И еще три раза - «…»!

И вдруг – о чудо! Тушка птицы-дятла вздохнула шумно, лапками передернула, пленки с глаз убрала, мигнула пару раз, клювом по сосне долбанула, жучка проглотила и на сороку уставилась: мол, че-то я не понял, где я, и что это там такое светилось в конце длинного коридора? 

Ну, если честно, то никакого особого чуда здесь нет. Просто слово «…» - это вам не какое-нибудь «Ануканемедленновернутьвсекакбылопожалуйста». Слово «…» - это действительно волшебное слово. Я проверяла и неоднократно. Работает, как пролетарии всех стран или даже чуточку лучше, потому что водку не пьет…

Обрадовалась сорока – это еще слабо сказано. Давай она птицу-дятла своего обнимать да обцеловывать, перышки ему чистить и сморкаться туда же от избытка чувств. Я, когда у меня избыток чувств, тоже не вижу, куда сморкаюсь… Благодать, короче и хэппи-энд, казалось бы. Но тут птица-дятел потянулся так лениво и молвит: так, стало быть, и так, голуба моя, я тебе, ясный пень, безмерно благодарен за интенсивную терапию, вот тебе за это красивый значок с надписью «превед», но твои методы спасения меня пугают. И настораживают. И чует мое трехкамерное сердце, что мы с тобой не пара…

И полетел прочь. Удод пернатый. А уже приладив ветер к крыльям, вдруг обернулся:

– Потому что никакая ты на самом деле не принцесса. Принцессы – они не матерятся!

Вот так сказал птица-дятел, подумал немного и добавил:

– И не какают.